Неточные совпадения
— Ну, так
заплати же мне теперь, по крайней мере, за
извозчика, — приставал Тарантьев, — три целковых.
— Почем я знаю? Разве я знаю, куда вы тратите? Что вы там
извозчикам за коляски
платите?
Наскучило идти — берешь
извозчика и сидишь себе как барин, а не хочешь
заплатить ему — изволь: у каждого дома есть сквозные ворота, и ты так шмыгнешь, что тебя никакой дьявол не сыщет.
— Теперь, если хотите, обратитесь к адвокату. Нужно найти повод к кассации. Это всегда можно найти. На Дворянскую, — отвечал он
извозчику, — 30 копеек, никогда больше не
плачу.
— Это мой
извозчик, — сказал Нехлюдов, — но возьмите его. Я
заплачу, — прибавил он, обращаясь к
извозчику.
Из трактира выбегали
извозчики — в расстегнутых синих халатах, с ведром в руке — к фонтану,
платили копейку сторожу, черпали грязными ведрами воду и поили лошадей. Набрасывались на прохожих с предложением услуг, каждый хваля свою лошадь, величая каждого, судя по одежде, — кого «ваше степенство», кого «ваше здоровье», кого «ваше благородие», а кого «вась-сиясь!». [Ваше сиятельство.]
В каждом трактире был обязательно свой зал для
извозчиков, где красовался увлекательный «каток», арендатор которого
платил большие деньги трактирщику и старался дать самую лучшую провизию, чтобы привлекать
извозчиков, чтобы они говорили...
В Богословском (Петровском) переулке с 1883 года открылся театр Корша. С девяти вечера отовсюду поодиночке начинали съезжаться
извозчики, становились в линию по обеим сторонам переулка, а не успевшие занять место вытягивались вдоль улицы по правой ее стороне, так как левая была занята лихачами и парными «голубчиками», платившими городу за эту биржу крупные суммы. «Ваньки», желтоглазые погонялки — эти
извозчики низших классов, а также кашники, приезжавшие в столицу только на зиму,
платили «халтуру» полиции.
— Эту лошадь — завтра в деревню. Вчера на Конной у Илюшина взял за сорок рублей киргизку… Добрая. Четыре года. Износу ей не будет… На той неделе обоз с рыбой из-за Волги пришел. Ну, барышники у них лошадей укупили, а с нас вдвое берут. Зато в долг. Каждый понедельник трешку
плати. Легко разве? Так все
извозчики обзаводятся. Сибиряки привезут товар в Москву и половину лошадей распродадут…
Год проходит благополучно. На другой год наступает срок
платить оброк — о Сережке ни слуху ни духу. Толкнулся Стрелков к последнему хозяину, у которого он жил, но там сказали, что Сережка несколько недель тому назад ушел к Троице Богу молиться и с тех пор не возвращался. Искал, искал его Стрелков по Москве, на
извозчиков разорился, но так и не нашел.
Смета его предполагаемых расходов была колоссально велика, даже считая в обрез: суббота, воскресенье, понедельник — три дня, каждый день по два упражнения на Патриарших, итого шесть раз — шестьдесят копеек. Вход на Чистые пруды — гривенник, итого семьдесят копеек. Угостить чем-нибудь Зиночку. Довезти ее домой на
извозчике.
Заплатить за нее услужнице.
—
Извозчику прикажете
заплатить? — уничтожил это мимолетное настроение вопросом швейцар.
Вихров сжалился над бедным сторожем и
заплатил за
извозчика.
Выйдет из дому, —
извозчики вскачь мчатся к нему:
платил, не торгуясь.
Наконец Василий под самое честное, честное слово, которому (я по лицу его видел) он не верил нисколько, но так, потому что любил меня и помнил услугу, которую я ему оказал,
заплатил за меня
извозчику.
Извозчик, увидав, как я два раза пробежал по двору, чтоб доставать деньги, должно быть, догадавшись, зачем я бегаю, слез с дрожек и, несмотря на то, что казался мне таким добрым, громко начал говорить, с видимым желанием уколоть меня, о том, как бывают шаромыжники, которые не
платят за езду.
Друзья еще утром ввалились ко мне, проездом из Вологды в Тамбов. В Вологде лопнула антреприза Савина: они были без копейки в кармане, так что и за
извозчика с вокзала
заплатил коридорный Спирька, знавший Григорьева, останавливавшегося у меня ранее.
Однажды, правда, она чуть было не увлеклась, и именно когда к ней привели на показ графа Ломпопо, который отрекомендовал себя камергером Дона Карлоса, состоящим, в ожидании торжества своего повелителя, на службе распорядителем танцев в Пале-де-Кристаль (рюмка водки 5 к., бутылка пива 8 к.); но Ломпопо с первого же раза выказал алчность, попросив
заплатить за него
извозчику, так что Фаинушка
заплатить заплатила, но от дальнейших переговоров отказалась.
Внизу, у подъезда, стояла его пролетка. Он ездил с месячным
извозчиком на красивой, но павшей на ноги серой лошади. Пролетка была новая, полуторная. Работнику он приплачивал шесть рублей в месяц; подарил ему три пары замшевых перчаток и два белых платка на шею.
Платил он за экипаж восемьдесят рублей.
Прошло шестнадцатое, семнадцатое и восемнадцатое сентября, и как ни любил немец Софью Николавну, но начинал очень сердиться, потому что принужден был
платить нанятому
извозчику с лошадьми ежедневно по рублю меди, что казалось тогда неслыханною дороговизною и большим расходом.
— Послушай, душа моя, — сказал я, — завтра я позову вот этого самого
извозчика и велю ему все ругательства, которые мы слышали, при тебе повторить. А ты отдай ему те сто рублей, которые ты взял у меня, чтоб
заплатить за ужин.
Платить за комнату десять рублей было теперь не по средствам; они наняли за пять рублей на конце Малой Разночинной крошечную комнату в подвальном этаже; в двух больших комнатах подвала жило пятнадцать ломовых
извозчиков.
Чаю напились молча и стали прощаться. Девушки вынесли
извозчику два чемодана и картонку. Даша целовала девушек и особенно свою «маленькую команду». Все
плакали. Анна Михайловна стояла молча, бледная, как мраморная статуя.
Старик, задыхаясь от усталости и тревоги, бежал около двух верст до площади, где стоят
извозчики. Облитый потом, он сел на дрожки и велел везти себя в врачебную управу. Не глядя, что вынул из кармана, он дал
извозчику монету и вбежал в сени. Баба и старуха сидели на окне. Старуха
плакала.
Линочка издали увидела, — ближе не позволили
извозчику остановиться, — как вышла из стеклянной двери мать, поддерживаемая почтительно швейцаром, и долго копалась в сумочке, чтобы дать на чай. И когда села наконец мать и тронулся
извозчик, Линочка взглянула на нее и, громко
плача, спросила...
Произошло что-то невообразимое. Верхние навалились на нижних, нижние рухнули на пол и делали судорожные движения руками и ногами, чтобы выбраться из этой кутерьмы. Те, кому это удавалось, в свою очередь, карабкались на самый верх «мала-кучи». Некоторые хохотали, другие задыхались под тяжестью давивших их тел, ругались, как ломовые
извозчики,
плакали и в остервенении кусали и царапали первое, что им попадалось, — все равно, будь это рука или нога, живот или лицо неизвестного врага.
Дайте поскорее двугривенный
извозчику заплатить!
Не помню, где я сел на
извозчика, не помню, сколько
заплатил, не помню даже, как и в лазарет вошел, — помню только, как я стал на колени перед Сашенькой и, захлебываясь слезами, дрожа всем телом, начал мою бессвязную сумасшедшую исповедь…
Взял
извозчика и приезжаю. На самых воротах встречает меня сама Домна Платоновна и прямо кидается мне на грудь с
плачем и рыданием.
Заплатила я тринадцать рублей деньги, выставила все в коридор и пошла за
извозчиком.
Недалеко от кладбища мы нашли
извозчика. Доехав до Большой улицы, где жила Кисочкина мать, мы отпустили
извозчика и пошли по тротуару. Кисочка всё время молчала, а я глядел на нее и злился на себя: „Что же ты не начинаешь? Пора!“ В двадцати шагах от гостиницы, где я жил, Кисочка остановилась около фонаря и
заплакала.
Андрей Титыч. Да что со мной, дураком, толковать-с; я просто пропащий человек, от своего собственного необразования. Болтаю, что в голову придет, всякие наши рядские глупости. Вы думаете, что я не чувствую вашей ласки, — да только я выразить не умею. Мне как-то раз показалось, Лизавета Ивановна, что вы на меня повеселей взглянули, так я загулял на три дни, таких вертунов наделал, — беда! Одному
извозчику что денег
заплатил.
Вообще театр делал недурные дела, и если младшим актерам не
платили жалованья, то тут у Валерьянова был такой же тонкий расчет, как у того
извозчика, который вешал впереди морды своей голодной клячи кусок сена для того, чтобы она скорее бежала.
Клеопатра Сергеевна(сначала было слегка усмехаясь). Я устала очень!.. Пешком пришла из города… Жалко было денег на
извозчика, да к тому же рассердилась… (Помолчав немного и с навернувшимися слезами на глазах.) Госпожа, которой относила я платье, ни копейки мне не
заплатила.
День был ясный, морозный… На душе было вольготно, хорошо, как у
извозчика, которому по ошибке вместо двугривенного золотой дали. Хотелось и
плакать, и смеяться, и молиться… Я чувствовал себя на шестнадцатом небе: меня, человека, переделали в кассира! Радовался я не потому, что хапать уже можно было. Я тогда еще не был вором и искрошил бы того, кто сказал бы мне, что я со временем цапну… Радовался я другому: повышению по службе и ничтожной прибавке жалованья — только всего.
— Видите ли, сударыня, — быстро заговорил мужчина, как бы оправдываясь, — мы не спали две ночи и ехали в отвратительном экипаже. Ну, конечно, естественно, что она больна и тоскует… А тут еще, знаете ли, нам пьяный
извозчик попался, чемодан у нас украли… метель всё время, но к чему, сударыня,
плакать? Впрочем, этот сон в сидячем положении утомил меня, и я точно пьяный. Ей-богу, Саша, тут и без тебя тошно, а ты еще
плачешь!
«Бедная,
плачет теперь где-нибудь в потемках! — думал он. — А
извозчик на нее: цыц! цыц!»
Цены на оружие, на золото, на телеги и лошадей всё шли возвышаясь, а цены на бумажки и на городские вещи всё шли уменьшаясь, так что в середине дня были случаи, что дорогие товары, как сукна,
извозчики вывозили из-полу, а за мужицкую лошадь
платили 500 рублей; мебель же, зеркала, бронзы отдавали даром.